Глиобластома: биопсия без биопсии

В диагностике злокачественных опухолей головного мозга главная проблема – сложность определения типа и степени злокачественности опухоли до операции. Если в случае опухоли простаты или молочной железы онколог может сделать биопсию – взять кусочек опухоли, после чего гистологическим исследованием точно определить тип опухоли и определиться с тактикой лечения, то биопсию мозга как правило не проводят: это весьма опасно и травматично. Поэтому тип опухоли определяют предположительно по данным томографических исследований, после чего следует (если возможно) операция, и только после этого происходит гистологическое исследование и принимается решение о дальнейшем типе лечения (химия, облучение etc.). Попытка определить тип опухоли головного мозга по биомаркерам тоже обречена на неудачу: биомаркеры не пропускает гемато-энцефалический барьер.

Слева — схема эксперимента, справа — опухоль на МРТ до и после обработки ультразвуком. Credit:Lifei Zhu


Новая работа, выполненная онкологами из Университета Вашингтона в Сент-Луисе предлагает очень изящный метод, который позволяет «открыть» гематоэнцефалический барьер и впустить биомаркеры глиобластомы в кровь, после чего их можно будет определить по анализу крови. Этот метол получил название «жидкая биопсия». Статья с исследованием опубликована в журнале Scientific Reports.

Авторы исследования нанесли глиобластоме «двойной диагностический удар». Во-первых, было известно, что введение в кровь микропузырьков заставляет «открыться» на время гемато-энцефалический барьер. А во-вторых, чтобы это открытие было пространственно-ориентированным именно в месте опухоли, авторы предложили обработать опухоль ультразвуком.  Таким образом, схема исследования глиобластомы на мышиных моделях выглядит следующим образом: в хвостовую артерию мыши вводится инъекция микропузырьков, одновременно опухоль, предварительно «размеченная» по данным МРТ с контрастом обрабатывается сфокусированным ультразвуком (FUS). Дальше происходит забор крови и анализ ее на содержание специфических для того или иного типа опухоли матричной РНК (мРНК), которая выделяется в кровь. При этом «биопсия» получается полностью неинвазивной.

Авторы исследования полагают, что этот метод может стать важной диагностической методикой для выбора стратегии лечения опухолей мозга.


Текст: Алексей Паевский

Focused Ultrasound-enabled Brain Tumor Liquid Biopsy

Lifei Zhu, Galen Cheng, Dezhuang Ye, Arash Nazeri, Yimei Yue, Weijun Liu, Xiaowei Wang, Gavin P. Dunn, Allegra A. Petti, Eric C. Leuthardt & Hong Chen

Scientific Reports volume 8, Article number: 6553(2018)

doi:10.1038/s41598-018-24516-7

 

Читайте материалы нашего сайта в FacebookВКонтактеЯндекс-Дзен и канале в Telegram, а также следите за новыми картинками дня в Instagram.

Нейронауки в Science и Nature. Выпуск 89: применима ли научная этика к культурам мозга?

Множество лабораторий располагают культурами нейронов. А если они объединятся в группы? Организуются в ткань и будут генерировать собственные сигналы – мысли, переживания. Что тогда? Этим клеткам полагается защита, которая обычно в исследованиях обеспечивается всем животным, а тем более людям? Как с ними обращаться, какие законы – клеточные или организменные – к ним применимы? На вопросы об этике в экспериментах с мозгом попыталась ответить группа американских исследователей в своей статье, опубликованной в Nature.

Работа со срезами мозга человека. Credit: Darragh Mason Field/Barcroft Images/Getty


Это вопросы кажутся странными, ведь если и придётся их когда-либо решать, то не на нашем веку – вот что думает большинство людей. Отчасти они правы, но всё-таки подобные проблемы уже наступают человечеству на пятки. Сегодня мы можем гораздо больше простого выращивания культур: разрабатываемые модели для исследования функционирования человеческого мозга позволяют растить миниатюрные, упрощённые версии нейрональной ткани, выращенные из стволовых клеток – так называемые сфероиды. Это не просто определённый тип нейронов – это могут быть разные нервные клетки, включая глию, которые сосуществуют вместе также слажено, как и в более обширных количествах в головном мозге живого организма.

Учёные, занимающиеся этим, постоянно пребывают между молотом и наковальней: с одной стороны – наше тотальное непонимание многих базовых основ функционирования нервной системы, уже не говоря об отклонениях в этом сложнейшем процессе. Хотя животные модели во многом ограничены, они всё равно широко используются для исследований в этой области. Но зачастую то, что работает на животных, не работает (или работает совершенно иначе) у людей. С другой стороны, отказ от исследований, основанных на химерных животных, просто бесчеловечен с учётом объёма до сих пор не полученной информации и количества страдающих людей. Но с приближением исследований на химерах неумолимо приближаются и острые этические споры…

И проблема не только в создании и эксплуатации химер. Она заключается ещё и в отсутствии чётких руководств по обращению с ними, в которых мы сейчас нуждаемся как никогда. Более того, они должны быть адаптированы с учётом последних открытий, технологий и возможностей – такой уточняющий вывод делают нейробиологи, биологи стволовых клеток, этики и философы по результатам всеобщего собрания, посвященного этике и проведённого в 2017 году при поддержке Национального Института Здоровья США (National Institutes of Health, NIH). Далее приведены основные проблемы, которые затронуло научное сообщество в ходе этого мероприятия – именно они должны лечь в основы современных руководств.

Безопасные суррогаты

Для исследований человеческого мозга без участия человека предложено три варианта:

Органоиды (сфероиды) – стволовые клетки мозга при умелой поддержке разнообразными факторами роста могут дифференцироваться и самоорганизовываться в структуры, которые напоминают определённые области человеческого мозга. На этой модели можно проследить образование межнейронных связей, миграцию нейронов и ключевые особенности строения мозга.

3D органоиды мозга. Credit: Genome Institute of Singapore, A*STAR


Из достоинств этой модели можно отметить длительное время жизни (по сравнению с монослойными культурами во флаконах или чашках петри) – около двух лет, причём, это не отдельная культура, а совокупность типов клеток – уже вышеупомянутые нейроны и глиальные клетки. Однако, они не лишены недостатков: не все типы клеток могу полноценно самоорганизовываться – органоиды не способны васкуляризироваться и развивать микроглию. Они имеют размер не более 4 мм, и это очень много по сравнению с клеточной культурой, но всё ещё мало по сравнению со средними 1350 кубическими сантиметрами мозга. 4 миллиона клеток против 86 миллиардов – практически ничто.

И все же эта модель позволила исследовать такие нейропатологии, как аутизм и шизофрению, а также установить причины микроцефалии детей женщин, заразившихся вирусом Зика. А ещё в одном из исследований с применением этой модели, где помимо мозговых нейронов присутствовали клетки сетчатки, удалось получить детерминированный ответ от сфероида в ответ на фотостимуляцию.

Мозг Ex vivo. Эта методика заключается в исследовании, построенном на кусочках ткани мозга пациента, извлечённого в ходе проведения хирургических вмешательств или изъятого у свежего трупа. «Похвастаться» этот метод может тем, что размер тканей достигает размера кубика сахара, а то и больше. Для исследования делают срезы, которые сохраняют функциональную активность до нескольких недель. Современные методы сохранения ткани и визуализации физиологических процессов  только прибавляют мощности этому научному инструменту.

Используя эти срезы, исследователи могут измерить синаптические и другие свойства нейронов в интактных схемах головного мозга; отобразить трехмерную морфологию; экстрагировать и анализировать клеточную РНК, чтобы исследовать экспрессии интересующих генов и даже пользоваться оптогенетическими подходами. И тем не менее, полученные образцы ткани принадлежат патологическим очагам – опухолевым или эпилептическим. Нормальную нейрофизиологию с их помощью практически не постичь.

Третьим методом, с которого и взяла начало статья — химеры. Он заключается в трансплантации человеческих клеток, полученных in vitro из плюрипотентных стволовых клеток, в мозг животных, например, грызунов. В этом случае обеспечивается более естественная благоприятная среда, нейроны могут развиваться и дифференцироваться прямо в мозге животного.

Например, нейробиологи пересадили человеческие глиальные клетки мышам и обнаружили, что животные стали чуть лучше выполнять определённые задачи, связанные с обучением. Исследователи также вводили человеческие стволовые клетки эмбрионам свиней на ранних стадиях развития эмбрионов, а затем пересаживали эмбрионы суррогатным свиноматкам, правда, только до конца первого триместра беременности. Дольше запрещено этическим комитетом. Более 150 эмбрионов развились в химеры; у них около 1 из 10000 клеток в зачатках сердца и печени были человеческими.

Другая группа исследований даже успешно пересадила человеческие нейроны грызунам, добившись их полноценной васкуляризации.

Вопросы для рассмотрения

Чем дальше развиваются технологии выращивания элементов мозга вне человека, тем больше беспокойств не только у этического комитета, но и у обычных людей – они думают о том, что мы практически не способны достоверно установить факт наличия у этих структур чувствительности, памяти и сознания.

Может ли при исследованиях, связанных с мозговой тканью, взятой от живого человека или трупа, сохраняться информация о воспоминаниях человека? Могут ли структуры, которые уже не «биологически человеческие», всё ещё оправдывать некоторую степень квази-человеческого или человеческого морального статуса?

Ввиду того, что природа сознания, равно как и методы установки его функциональных проявлений, до сих пор не выяснена, говорить о его наличии или отсутствии у клеточных агрегатов кажется чем-то абсурдным.

Что касается химер – они бесспорно имеют определённую форму сознания, хотя и вряд ли полноценно человеческую. Но так ли это важно? Ведь этические принципы относятся к животным в едва ли меньшей степени, чем к людям. Поэтому они содержатся … преимущественно в коматозном состоянии. Влияет ли это на получаемые результаты исследований? Пока никто не может дать ответ на этот вопрос.

Человек или животное – размытое понятие

Исследователи уже получали мышей с поджелудочной железой крыс, вводя крысиные плюрипотентные стволовые клетки в мышиные эмбрионы. Тот же подход может однажды дать возможность производить человеческие органы в других животных.

Но определение границ дозволенного в этом случае ещё более туманно – растить сердце в свинье можно, а мозг в крысе – нет. Что из этого делает животное более или менее человекоподобным?

Могут ли модели человеческого мозга ex vivo бросать вызов нашему пониманию жизни и смерти? Какие последствия могут иметь такие модели для юридического определения смерти и каковы последствия для решений, связанных с этим определением, таких как донорство органов? Иными словами, если смерть – это смерть мозга, то можно ли считать умершим того, фрагменты чьего мозга всё ещё функционируют в мыши или крысе?

Является ли стандартный процесс получения информированного согласия адекватным для исследований с использованием клеток или тканей человеческого мозга или разработки суррогатов мозга из индуцированных плюрипотентных стволовых клеток?

В настоящее время исследователи, использующие плюрипотентные стволовые клетки или ткани мозга, подробно описывают пациенту план исследования. Много ли людей захотят, чтобы их мозг раздробили и использовали для создания химер?…

Этот целевой подход используется в других контекстах. Когда люди, проходящие процедуры оплодотворения in vitro, предпочитают жертвовать лишние эмбрионы для исследования, например, они уверены, что они не будут использоваться для создания ребёнка.

Кто должен «владеть» (и должен ли?) мозговой тканью ex vivo, органоидами мозга или химерами?

Как следует утилизировать человеческую мозговую ткань или обрабатывать её в конце эксперимента? Сегодня мозговые органоиды или ткань мозга ex vivo обезвреживаются в соответствии со стандартными методами утилизации всех тканей. Но если исследователи получат мышей, скажем, с некоторыми передовыми когнитивными способностями, должны ли эти животные быть уничтожены или получить специальное лечение в конце исследования?

Этические усилия

В области нейронаук этическими комиссиями уже предпринимаются различные усилия. Описываемые технологии настолько новы, противоречивы и необходимы, что существующие институциональные комитеты по этике или мероприятия по надзору за исследованиями стволовых клеток, возможно, ещё даже не разработаны. Для исправления этой проблемы планируется дополнительно призвать множество специалистов по этике и смежным областям наук.

Самое важное! Эти сложные вопросы не должны останавливать передовые исследования. Напротив, экспериментальные модели человеческого мозга могут помочь нам разгадать тайны о психических и неврологических заболеваниях, которые долгое время оставались неуловимыми. Но для обеспечения успеха и социального признания этого исследования в долгосрочной перспективе этическая основа должна появиться как можно скорее, полнее и перспективнее. И неважно, сколько на это потребуется сил – всё ради новой, «химерной», эры в науке.


Подготовила Дарья Тюльганова

The ethics of experimenting with human brain tissue. Difficult questions will be raised as models of the human brain get closer to replicating its functions, explain Nita A. Farahany, Henry T. Greely and 15 colleagues. Nature 556, 429-432. Published April 2018.

doi: 10.1038/d41586-018-04813-x

 

Читайте материалы нашего сайта в FacebookВКонтактеЯндекс-Дзен и канале в Telegram, а также следите за новыми картинками дня в Instagram.

Протонная терапия по-русски. Часть 2: кто не рискует, тот не спасает жизни

Вчера мы опубликовали первую часть большого интервью с руководителем центра протонной терапии Медицинского института им. Березина Сергея Аркадием Столпнером об открывшемся в 2017 году центре. Разговор продолжился и плавно перетек в тему о том, как сейчас дела с протонным лечением обстоят в России, сколько стоит курс процедур, для какого типа опухолей он подходит, и что может произойти в отраслью в ближайшие 10-20 лет.

Аркадий Столпнер, установка для протонной терапии. Credit: Александр Щемляев, пресс-служба Губернатора Московской области


По вашим оценкам, насколько в стране на данный момент необходима протонная терапия? Сколько пациентов в год в ней нуждаются?

Этот вопрос можно разделить на две части. Первый – насколько она необходима каждому конкретному пациенту. Начнем с того, что метод дорогой. Например, в Америке он стоит 150-200 тысяч долларов с анестезией для ребенка. В Европе, например, в Праге он, как многие говорят, достаточно дешевый, но чтобы все понимали – меньше, чем 70 тысяч евро, там процедура тоже не стоить не будет. Наша цена, которую мы сейчас озвучили – 1 800 000 рублей, то есть меньше, чем 30 тысяч долларов. Это самая низкая цена, которая наиболее близка к нашим реалиям.

Поэтому важно понять, а так ли нуждается пациент именно в этом виде лечения? Или можно его долечить на фотонах за гораздо меньшие деньги? Мы создаем два плана, протонный и фотонный, и сравниваем их. Когда вы видите оба плана на экране, то сразу понимаете, что преимущество огромное, либо оно небольшое, либо его вообще нет. Тогда вы можете сказать пациенту, что, может быть, ему или государству не нужно платить такие деньги для того, чтобы получить очень небольшой выигрыш в несколько процентов.

Но иногда мы видим, что планы очень отличаются с разительным преимуществом, и понимаем, что наш пациент просто не сможет выдержать полный курс фотонов. Это означает, что мы не сможем взять опухоль под контроль, и обязательно будет рецидив. То есть мы не получим излечение, хотя оно могло быть. И мы говорим, что да, план на протонах намного лучше, и давайте будем лечить больного по нему. Иногда это бывает разница между жизнью и смертью.

Второй вопрос – а сколько же нужно процедур протонной терапии в стране? По современному уровню знаний считается, что 5-6 процентов от всех больных, проходящих лучевую терапию – это те, кто имеет очень большой выигрыш от протонов по сравнению с фотонами. Соответственно, по разным оценкам, если в России 300-350 тысяч человек нуждаются в дистанционной лучевой терапии, то где-то 20 тысячам пациентов нужны протоны.

Если даже наш центр способен принимать 800-1000 человек в год, то кажется, что нужно непременно построить 20 таких центров. Но, во-первых, может ли наше общество себе позволить 20 центров, стоимость каждого из которых около 600 миллионов долларов, например, как в Димитровграде. Мы свой построили за 120 миллионов долларов. И даже если строить такие центры, то 20 будет стоить уже около 2 миллиардов. Во-вторых, просто построить недостаточно. За их эксплуатацию тоже нужно платить, и это огромные затраты.

Ну и в-третьих: всегда встает выбор, кого и на чем лечить. Если бы общество могло себе позволить проводить через протонную терапию всех, то я бы сказал – давайте. Потому что она всегда и во всех случаях хоть немножко, но лучше. Но общество, конечно, не может, поэтому мы должны отбирать. Мы должны выяснить, при каких условиях, заболеваниях и локализациях разница так велика, что технология становится прорывом. Когда мы а) – спасаем пациента, пациент выживает и живет долгую жизнь вместо гибели, и б) – когда он не инвалидизируется.

И еще важный момент, почему нельзя быстро строить много центров. Протонная технология последние 16 лет развивается стремительно. И на создание центра у нас, например, ушло 4 года, в Димитровграде на это понадобилось 7-8 лет, и еще 4-5 лет нужно для того, чтобы «набить руку». При нынешней скорости научного прогресса есть риск, что технологии обгонят строительство. Если даже мы построим 10-15 центров, то имеем большой шанс увидеть, что эти деньги окажутся потраченными зря, потому что технологии изменились, они стали дешевле, эксплуатация стала дешевле. И у нас будет десяток центров, стоящих огромных денег, а рядом уже можно будет быстро, скажем, за полтора года, возвести почти такой же центр, но гораздо дешевле. Это нужно учитывать при планировании.

Безусловно. А где и как должна располагаться опухоль, чтобы для успешного излечения понадобились именно протоны?

Я буду все время повторять, что наша фокус-группа – именно дети. И если есть любая необходимость в дистанционной лучевой терапии, то это должны быть протоны. Почему? Потому что они вне всяких сомнений лучше – дети поправляются и живут плюс/минус 70 лет нормальной жизнью. Мы не имеем права допускать, чтобы у них были вторичные раки или инвалидизация, если мы можем не инвалидизировать. Это опухоли центральной и периферической нервной системы, саркомы, то есть практически все солидные опухоли, которые встречаются среди детей.

Ну и для взрослых это опухоли головного мозга, опухоли которые лежат рядом с критически важными тканями, органами, структурами. Например, мы можем пролечить сорокалетнего пациента на фотонах и мы его спасем, но он ослепнет. И если мы можем спасти ему зрение на протонах, даже если разница в миллион рублей, то стоит ли экономить деньги?

Бывают опухоли радиочувствительные, которые не поддаются ничему другому, кроме как лечению на протонах, где мы можем регулировать дозу. Например, у нас сейчас в первой большой группе есть женщина с саркомой крестца. Она уже перенесла пять операций, но опухоль все растет, и у нее нет никаких шансов от нее избавиться, кроме как с помощью протонов. Она уже инвалидизирована, и если ее не лечить правильно, то патология будет прогрессировать. При этом она еще может прожить достаточно долго, и протоны дают на это высокие шансы.

Мы сейчас ведем еще двух сложных пациента с опухолью кавернозного синуса. Также показанием может стать рак гортани, языка, носоглотки, пищевода. В настоящее время границы все расширяются, потому что появляется действительно много доказательств преимущества этого метода дистанционного лучевого лечения.

Иногда может быть так, что гражданин сам за свои деньги хочет лечиться протонами, даже если есть всего несколько процентов преимущества. Может быть, эти шансы для него важны, и почему в таком случае мы должны ему отказывать? Но государство, например, за это платить уже не должно. Так сейчас происходит в Америке, где уменьшается количество показаний для лечения за государственный счет, потому что они не хотят платить, если разница в 10 процентов, но готовы предоставить деньги, если она, скажем, достигает 30-40-50 процентов. Это логично. Даже американский бюджет не выдерживает.

А что скажете насчет глиобластом?

Глиобластомы – это отдельная история, такой очень тяжелый пласт. Понимаю, почему все спрашивают: здесь Дмитрий Хворостовский, Жанна Фриске, Михаил Задорнов. Это неуклонное прогрессирование и смерть, и это те опухоли, которые, к сожалению, на сегодняшний момент человечество лечить еще не умеет. Протонная терапия здесь, несомненно, один из методов, который, уже доказано, что улучшает качество жизни и лечения, особенно для глиобластом не самого высокого грейда. Например, для третьего грейда результаты могут быть очень хорошие, а в случае второго грейда мы можем и вовсе получить излечение.

Глиобластома. Credit: radiopaedia.org


Что вы можете сказать по поводу центра в Димитровграде? Он, насколько я знаю, пока не открылся и, видимо, откроется еще не скоро…

План центра


Я думаю, что первые пациенты у них появятся через год (на момент публикации интервью до запуска центра, судя по информации на официальном сайте, остается 216 дней – прим. ред.). Это мой оптимистичный прогноз. Все говорят, что это произойдет уже через несколько месяцев, но у меня есть опасения, что они не будут готовы технически, потому что это большой комплекс, состоящий из многих зданий, и это единый государственный контракт. Поэтому для того, чтобы стартовать, им нужно сдать весь этот комплекс, потом получить разрешение на эксплуатацию, а потом пойти и получить медицинскую лицензию. Это история последовательная, и нельзя что-то начать делать раньше, пока не будет сдано все.

Так что если их открытие состоится в конце этого года – будет хорошо. А, возможно, это произойдет уже в следующем году. То есть, работа по-настоящему стартует, а не просто объявят об открытии.

А какие-то другие центры протонного лечения есть у нас в стране?

Это очень хороший и важный вопрос. Вообще нужно отметить, что Советский Союз в 70-е годы имел примерно 30 процентов всего мирового опыта протонной терапии. Дубна, Троицк, Гатчина – таких мест было много. Потом наступил упадок, и американцы и французы, которые вместе с нами участвовали в становлении этого метода, сделали прорыв, а мы не сделали, отстали.

В 90-е годы появилась Лома Линда в США (там в 1990-м году открылся первый в мире центр протонной терапии на базе университетской клиники Loma Linda University Medical Center, штат Калифорния – прим. ред.), и лицо отрасли изменилось. Это был первый медицинский центр, построенный не рядом с физическим исследовательским циклотроном. Когда он появился, там стали лечить людей тысячами, потому что в физических центрах их лечили десятками.

Loma Linda University Medical Center


Потом стали появляться другие подобные центры. А в России до сих пор осталось много мест, где медицинское подразделение функционирует в составе физического института на базе экспериментальной установки. Тут речь идет о десятках пациентов в год, что сейчас не представляет практически никакого интереса и не решает многих проблем. Исследования пройдены, метод должен стать рутиной.

Если говорить о клиническом использовании, то единственное место, где в России есть протонная терапия – это Обнинск. Там стоит синхротрон российской разработки, и это здорово, что такое есть. Если честно, когда у нас возникла идея создать протонный центр, первое, что я сделал – приехал туда смотреть, как все утроено. Но тогда эта история была еще очень сырая и нуждалась в доработке. Это был некий усеченный вариант протонной терапии, потому что не имел гентри – такого устройства, которое позволяет доставлять пучок туда, куда нужно. Оно дает возможность отклонять пучок и подходить к телу пациента с любой точки. То есть пациент лежит, и устройство вращается вокруг него. В Обнинске же луч неподвижен, и сидящего человека вращают вокруг него, чтобы иметь возможность облучать ту часть тела, которую нужно.

Сейчас единственный в России центр, где есть гентри – у нас, в Санкт-Петербурге. Мы, конечно, можем рассуждать об особенном пути развития нашей страны, но нужно понимать, что все центры, которые сейчас в мире существуют, с гентри. Более того, хочу сказать, что во всем мире лечебные комнаты с так называемыми fixed beam или фиксированными пучками пытаются апгрейдить, если есть возможность, до какого-то варианта гентри. Потому что фиксированные пучки имеют крайне ограниченное применение, что ухудшаетэкономику и вообще все. Поэтому у нас был вариант сделать два кабинета с гентри и один с fixed beam, но шесть лет назад мы осознали этот тренд и решили не тратить несколько дополнительных миллионов долларов, отказавшись от третьей комнаты, так как строить еще одну с гентри было для нас слишком дорого.

Какие же сейчас существуют технологические тенденции в мире? Куда стремится отрасль протонной терапии, что можно ожидать через ближайшие 5-10-20 лет?

Все работают над миниатюризацией, все хотят сделать «маленькую» протонную терапию, потому что она будет дешевле. Это очень важно – сделать ее доступнее, потому что если стоимость всего упадет на всех этапах создания центра, снизятся затраты на эксплуатацию, то конечный чек для государства или пациента окажется меньше, и методикой сможет пользоваться больше людей. Это нормально, и так всегда развивается вся медицина, да и вообще все отрасли науки.

Пока это, правда, удается плохо. По причине того, что часто не обманешь физику,  потому что если вы выигрываете в расстоянии, то проигрываете в силе. Но я думаю, что потихоньку изменения придут. Протонная терапия все равно становится меньше, она обязательно станет дешевле и доступнее. Возможно, произойдут прорывы, если появится возможность получить этот протонный пучок каким-то более простым способом, нежели разогнать его до околосветовой скорости, используя огромный циклотрон. И такие работы есть. Я не ожидаю, что это будет в течение 5 лет, но в течение 10-15, может быть, мы что-то увидим. Я не удивлюсь. Я понимаю, что мы тоже в зоне риска, так как нам нужно 15-17 лет для того, чтобы вернуть наши инвестиции, и мы можем увидеть что-то неожиданное, но это нормально.

Когда вы делаете что-то инновационное, то вообще имеете риски сильно удивиться в конце, потому что окажется, что не попали, и ваше изобретение никому не нужно. Но здесь мы точно знаем, что это нужно. Это не стартап.


Беседовала Анна Хоружая

Читайте материалы нашего сайта в FacebookВКонтакте и канале в Telegram, а также следите за новыми картинками дня в Instagram.

Картинка дня: мозг изнутри

Credit: Chay Kuo, Duke University.


Эти структуры, похожие на морские анемоны — не что иное как эпендимальные клетки, которые выстилают полости мозга изнутри и движением ресничек обеспечивают ток цереброспинальной жидкости. Когда их деятельность по каким-то причинам нарушается, ликвор в полостях накапливается, давление в них повышается и развивается нормотензивная гидроцефалия, характеризующаяся триадой Хакима-Адамса. В нее входят атаксия (нарушение ходьбы), когнитивные нарушения и недержание мочи.

А о том, что может быть причиной дисфункции эпендимальных клеток, мы на днях расскажем. Следите за обновлениями!

Читайте материалы нашего сайта в FacebookВКонтакте и канале в Telegram, а также следите за новыми картинками дня в Instagram.