Исследования профессора Мичиганского университета Джимо Борджигин показали: умирающий мозг человека не отключается мгновенно, а напротив, способен демонстрировать мощный всплеск скрытой активности, характерной для сознательного мышления. Разговор с Джимо Борджигин состоялся летом 2026 года на Международной конференции по сознанию животных (АСС-2026), где она поделилась свежими результатами и научными планами.
В январе этого года Борджигин переехала в Китай и теперь продолжает исследования умирающего мозга и скрытого сознания в Шэньчжэньском технологическом институте передовых технологий (SUAT). В интервью она поделилась гипотезой о том, почему мозг так интенсивно работает в последние минуты жизни, и как эти открытия могут совершить революцию в реаниматологии. Кроме того, Джимо объяснила, почему считает изучение сознания животных важным для своей работы, и как область исследования сознания в целом будет развиваться в ближайшие годы. Портал благодарит за беседу с Джимо Елену Кокурину.
Фото Елены Кокуриной
— Джимо, более пятнадцати лет вы изучаете процессы в умирающем мозге на различных моделях. На чем сфокусированы ваши исследования прямо сейчас?
— В данный момент моя работа сосредоточена на трех ключевых направлениях. Это — изучение роли мозга в процессе умирания, поиск нейрональных маркеров скрытого сознания, и, наконец, третье — коммерциализация нашей технологии, которая называется «электрокардиоматрицей» (electrocardiomatrix).
Это запатентованная технология анализа медицинских данных, разработанная в моей лаборатории в Мичиганском университете. Она преобразует стандартную двухмерную ленту электрокардиограммы в трехмерную цветную тепловую карту. Сжимая часы сердечной активности в единую визуальную матрицу, технология анализирует форму волны и ритм каждого удара. Она объединяет тысячи последовательных ударов сердца в одну компактную цветную схему, позволяя врачу за секунду увидеть скрытые сбои ритма. Мы же используем эту технологию в наших исследованиях – по первым двум направлениям, которые я назвала.
— Ваша задача — выявить четкий нейробиологический фундамент феномена околосмертных состояний?
— Совершенно верно. Наш проект напрямую связан с изучением сознания, а конкретно — скрытого сознания. Дело в том, что мы не можем узнать, скрывается ли за необычной активностью мозга пациента в коме какой-то субъективный внутренний опыт. Это останется неизвестным, пока человек не выживет и сам обо всем не расскажет. Поэтому изучать подобные состояния крайне трудно. Прежде всего, далеко не все пережившие остановку сердца остаются в живых. Но даже при успешной реанимации лишь около 25% выживших сообщают об околосмертных.
Мое исследование началось в 2013 году — именно тогда в журнале PNAS вышла наша первая статья на эту тему. В ней мы показали, что у умирающих крыс происходит мощнейший всплеск активности мозга в гамма-диапазоне. Мы зафиксировали кратковременный рост функциональной связности — то есть, разные отделы мозга стали работать удивительно синхронно. Также усилилось так называемое кросс-частотное сопряжение (когда разные ритмы мозга синхронизируются и взаимодействуют друг с другом для быстрой передачи информации), а мощность гамма-волн возросла практически повсеместно. Иными словами, как только останавливалось сердце, мозг переходил в режим максимальной активности.
В 2015 году мы опубликовали еще одно исследование на крысах. На этот раз животные подверглись асфиксии — они не могли дышать, — и поэтому мы одновременно могли отслеживать показатели работы и мозга, и сердца. Так вот, в этом втором эксперименте и сердце, и мозг полностью отключились — их показатели превратились в изолинию (прямую линию на приборах) — абсолютно одновременно. В этом и заключалось отличие от нашего первого эксперимента, где мы сначала искусственно останавливали сердце, чтобы посмотреть на реакцию мозга.
Различия между этими экспериментами помогают понять, почему умирающий мозг проявляет колоссальную активность, и как именно сердце и мозг «общаются» в последние секунды жизни. Ключевой момент: мозг не просто пассивно умирает от нехватки кислорода — он активно борется за выживание и в процессе этой борьбы буквально «командует» сердцем.
— И следующим шагом стали исследования на людях?
— Это произошло гораздо позже, три года назад. В 2023 году мы опубликовали исследования, в котором проанализировали состояние четырех пациентов в коме, находившихся в отделении интенсивной терапии. Когда по решению семей их отключали от аппаратов ИВЛ, мы непрерывно мониторили активность их мозга с помощью ЭЭГ. У двоих из них мы зафиксировали резкий всплеск нейрофизиологических признаков сознания: высокий уровень функциональной связности в гамма-диапазоне и кросс-частотного сопряжения. И здесь кроется поразительное отличие. Если у животных в момент смерти буквально «пылает» весь мозг, то у людей эта мощная активность возникает локально — лишь в очень специфических зонах.
— За какие функции отвечают эти зоны мозга?
— Мы зафиксировали эту активность в так называемой Posterior Hot Zone — задней «горячей зоне» коры. Сам этот термин и концепцию предложили нейробиологи Кристоф Кох и Джулио Тонони, обнаружившие, что именно здесь рождаются наши зрительные образы, сны и базовое восприятие реальности. В неё входят затылочная доля, где располагается зрительная кора, а также височная и теменная доли. Вместе эти структуры образуют заднюю половину головного мозга.
Когда эти области активируются, уровень функциональной связности внутри них значительно возрастает как в левом, так и в правом полушарии. Это сопровождается усилением связей между задней и лобной частями мозга. Интересно, что последнее явление носит исключительно межполушарный характер — то есть этот обмен информацией происходит между противоположными сторонами мозга.
Мы увидели, что в момент критической гипоксии (при остановке сердца или отключении от аппарата искусственной вентиляции легких) мозг не просто хаотично угасает. Напротив, в этот момент активируется сложная система коммуникации в гамма-диапазоне — это самые быстрые волны мозга, которые связаны с сознательной обработкой информации, концентрацией внимания и связыванием восприятия. В повседневной жизни, у здорового человека, подобная перекрестная активация требует огромных когнитивных усилий, однако в умирающем мозге она вспыхивает спонтанно, потенциально порождая те самые гиперреалистичные образы, характерные для околосмертных переживаний. Мы до сих пор не понимаем этот процесс до конца.
— Может ли подобная гамма-активация стать универсальным биомаркером «скрытого» сознания?
— В обеих наших моделях на животных, в 2013 и 2015 годах, гамма-активация оказалась надежным признаком активности мозга. И мы увидели, как это происходит в реальной жизни у двоих из четырех пациентов-людей. Таким образом, похоже, что в животном мире гамма-активация, действительно, может быть универсальным биомаркером «всплеска» сознания.
Однако физическая структура мозга человека и грызунов сильно отличается, поэтому до сих пор неясно, как детально воссоздать весь субъективный опыт человека — тем более, что мы даже в человеческом мозге еще не нашли конкретных зон, за это отвечающих. Соответственно, в мозге крыс аналогичных областей просто нет. Возможно, нам стоит перейти к исследованиям на приматах, чтобы попытаться локализовать подобные зоны активации в момент угасания мозга. Но даже если мы это сделаем, приматы все равно не умеют говорить, и нам всё равно придется лишь гадать, что именно они испытывают в этот момент.
— И всё же, ваша цель — выстроить четкую цепочку от крыс к приматам и, в конечном счете, к человеку?
— Да, именно в этом и заключается цель — увидеть, насколько этот механизм универсален. Но когда дело доходит до людей, спланировать подобное исследование практически невозможно. В большинстве случаев остановка сердца происходит дома. И даже если пациенты выживают, вы не можете просто подойти к ним и спросить: «Ну и что конкретно вы сейчас почувствовали?» Что касается пациентов в реанимации —мы, как вы знаете, проанализировали четыре случая, и только у двоих пациентов действительно проявились выраженные биомаркеры сознания. Поэтому мы хотим масштабировать наши исследования на наиболее близких к нам животных, то есть, на приматов. Но, разумеется, все зависит от финансирования, ресурсов и получения этических разрешений, необходимых для такого рода работ.
Я ожидаю, что результаты, которые мы наблюдали у людей, потенциально можно воспроизвести на приматах, поскольку анатомия их мозга очень похожа на нашу. Что касается крыс, то на них мы можем проводить более детальную ЭЭГ-регистрацию с высокой плотностью электродов, чтобы получить более точную карту активности, пусть даже поверхность их мозга совсем крошечная. Модели на животных дают колоссальное преимущество по сравнению с тем, что мы реально можем сделать на людях. Мы можем проводить более инвазивные исследования — включая биохимический мониторинг и отслеживание поведенческих реакций — то есть те вещи, которые на людях сделать попросту невозможно.
— Если вернуться к тем пациентам, какие именно изменения вы зафиксировали в каждом случае? Были ли они схожими у двух пациентов с зафиксированной активностью мозга?
— Как вы знаете, у двоих из четырех пациентов не было обнаружено никаких признаков гамма-активации. Что интересно, их сердца тоже остановились совершенно иначе, чем у тех двух пациентов, у которых произошел этот всплеск активности мозга. Скорее всего, существует прямая взаимосвязь между тем, как именно умирает сердце, и тем, «вспыхивает» ли в этот момент мозг.
Я думаю, что между мозгом и сердцем происходит нечто крайне интересное. У этих двух пациентов словно существовал четкий канал интероцепции — то есть, внутренняя связь, которая фактически стала бы частью их сознательного опыта, если бы они выжили. Но поскольку все они скончались, мы, очевидно, уже не могли бы спросить их, что именно они переживали.Нам остается лишь судить об их внутреннем состоянии по тем биомаркерам, которые мы обнаружили. Поэтому я полагаю, что двое из четырех пациентов вполне могли испытывать какие-то зрительные ощущения. Возможно, они даже пережили внетелесный опыт, поскольку та область мозга, которая отвечает за интеграцию чувств, в этих двух случаях была максимально активна. Возможно, они также улавливали какие-то звуки, поскольку в левом полушарии активировались зоны, отвечающие за обработку речи, — мы можем только догадываться. До тех пор, пока мы не проведем полноценные клинические исследования или дополнительные тесты на животных, мы не сможем с уверенностью сказать, действительно ли они видят свет или слышат звуки. Но я верю: если мы грамотно спланируем наши исследования, то сможем во всем разобраться с помощью определенных моделей на животных.Именно поэтому я и приехала на конференцию по сознанию животных.
Дело в том, что наша статья 2023 года стала первым систематическим исследованием умирающих пациентов-людей. За год до этого нейробиолог Рауль Висенте и нейрохирург Аджмал Земмар опубликовали случайную запись умирающего мозга. Они проводили рутинный ЭЭГ-мониторинг 87-летнему пациенту с эпилепсией, у которого во время процедуры произошел смертельный сердечный приступ. Так им удалось совершенно непреднамеренно записать активность человеческого мозга в момент смерти. Однако их данные были довольно размытыми, поскольку речь шла всего об одном пациенте, а сами маркеры сознания поначалу было трудно вычленить — это был лишь единичный случай незначительной гамма-активации. Наше же исследование, напротив, выявило очень конкретную область мозга с экстремально высоким уровнем гамма-активации и четкой временной динамикой, которая отслеживала состояние пациента секунда за секундой на протяжении всего процесса умирания. Мы добились этого благодаря методу, который я упомянула в начале нашей беседы. Он называется «электрокардиоматрикс» и помогает нам выделить стадии умирания.
Таким образом, теперь у нас есть непрерывный спектр активности мозга, связывающий животных и людей. Это то, что упустили другие исследователи, и от чего мы можем отталкиваться дальше. Мы также собрали данные более 40 пациентов Медицинской школы Мичиганского университета. Более того, я только что наняла нескольких специалистов в области компьютерных наук, которые присоединяются к моей лаборатории в этом сентябре. Вместе мы начнем проверку этих данных, чтобы увидеть, насколько наши выводы подтверждаются на примере остальных пациентов.
— А вы лично опрашивали кого-то из пациентов, выживших после клинической смерти?
— Нет, сама я этого не делала, но я внимательно изучала свидетельства, специализированные сайты, где собраны архивы историй об околосмертных переживаниях, смотрела документальные фильмы, посвященные субъективному опыту людей. То, что я описывала сегодня в своей лекции, — это как раз то, о чем они чаще всего говорят: о выходе из тела, ярком свете, прокручивании всей жизни перед глазами и обострившемся чувстве эмпатии после пережитого. Они также рассказывают, что могли слышать звуки и даже речь. Так что, на мой взгляд, всё это просто поразительно, но эти явления потенциально можно проверить — даже на моделях животных.
Теперь я могу всерьез подумать о том, как проверить некоторые из своих идей на моделях животных, ведь сделать это вполне реально. Кроме того, огромную практическую ценность имело бы использование животных в последующих поведенческих тестах, чтобы посмотреть, как этот опыт изменил их — точно так же, как он меняет многих людей, выживших после остановки сердца. Это могло бы быть по-настоящему интересно.
— Ваши выводы показывают, что химические, неврологические, электрические изменения в мозге потенциально могут объяснить весь субъективный околосмертный опыт — от галлюцинаций до изменений личности вроде того же роста эмпатии, о котором вы упомянули. Однако можно ли при помощи нейромаркеров объяснить поразительное сходство содержания этих галлюцинаций? Тот факт, что очень многие выжившие видят практически одно и то же?
— Думаю, да.Причина, по которой они переживают одинаковые галлюцинации, заключается в том, что физиологический кризис организма приводит к практически идентичному предсмертному состоянию. Все эти пациенты перенесли остановку сердца, которая сопровождается как гипоксией, так и ишемией. Проще говоря, ишемия возникает тогда, когда сердце полностью перестает качать кровь — именно это и происходит внезапно при остановке сердца.
Когда у пациентов запускаются одинаковые физиологические триггеры, они, естественно, приходят к очень похожему опыту. Поэтому я полагаю, что — хотя мы еще не до конца понимаем все механизмы, — гипоксия активирует определенные ядра в стволе мозга, которые отвечают за восприятие уровня кислорода. И эта активация впоследствии передается на кору головного мозга. Сигнал поднимается выше, в кору больших полушарий, и формирует осознанное восприятие — а значит, в этот момент там происходят абсолютно реальные процессы. Такая активация запускает целый каскад событий внутри мозга: она синхронизирует работу задней «горячей зоны» между левым и правым полушариями и заставляет задние отделы мозга активно взаимодействовать с лобной корой.
В конечном счете все это формирует яркое новое воспоминание, которое человек и воспроизводит в памяти, если приходит в себя. Так что, совсем не трудно представить, почему опыт оказывается столь похожим. Все четыре наших пациента перенесли асфиксию, приведшую к остановке сердца: если убрать кислородную трубку и отключить ИВЛ, они не могут дышать, и их организм тут же мобилизует все силы. Человеческая физиология устроена принципиально одинаково у всех. Однако, на мой взгляд, если люди умирают от разных причин, то и их опыт может немного отличаться. Например, если человек погибает от огнестрельного или ножевого ранения, активность мозга в этот момент может зафиксировать совершенно иное субъективное содержание.
— Но почему это всегда именно туннель?
— В наших исследованиях мы показали: как только подача кислорода прекращается, у двух из четырех пациентов происходит мощный всплеск активности мозга, который длится от двух до шести минут. Сердце отчаянно борется, а мозг в этот момент активно пытается заставить его биться быстрее, чтобы вернуть кислород обратно к клеткам головы. Это четко скоординированный процесс. Самое начало этого опыта может быть очень размытым — возможно, перед глазами появляется лишь едва заметная точка света. Но по мере того, как система продолжает сражаться, а сердце бьется всё быстрее, образы становятся гораздо отчетливее. Наши данные доказывают: активация зрительной коры происходит практически сразу после извлечения кислородной трубки.
Мы пока не знаем наверняка, всегда ли этот процесс начинается с крошечного пятнышка, которое затем растет и становится ярче, — хотя именно об этом очень часто рассказывают люди, выжившие после остановки сердца. Я полагаю, что данный феномен обусловлен постепенной активацией всей системы. И люди отмечают, что этот свет необычайно интенсивен — он гораздо ярче всего, что им вообще приходилось видеть в своей жизни, и всего, что можно вообразить.
— Ваши данные могут иметь колоссальную ценность для отделений интенсивной терапии. Каким именно образом, на ваш взгляд, их можно применить на практике?
— Я убеждена, что это так. Реаниматологам всегда невероятно трудно определить, кто из пациентов, находящихся в коме, выживет, а кто — нет. Если у пациента есть шансы на спасение, у него может сохраняться остаточная активность мозга, которую врачи могли бы легко обнаружить с помощью анализа функциональной связности. Так что, если бы они могли применять тот метод, который применили мы, то могли бы определить, сохранил ли мозг способность реагировать на внешние или внутренние сенсорные раздражители. Например, это специфическое восприятие гипоксии мозгом можно использовать для дифференциальной диагностики, прогнозирования и лечения. Это помогло бы врачам проводить четкую грань между пациентами, у которых еще сохраняется активность мозга, и теми, кого уже действительно невозможно спасти — как это было в случае двух других пациентов из нашего исследования. В конечном счете, такой подход стал бы бесценным инструментом для прогнозирования исходов в отделениях реанимации.
— А как все это может обогатить исследования сознания в целом?
— У меня сложилось впечатление, что в исследованиях сознания укоренилась традиция полагаться на поведение как на главный показатель работы ума. Но когда животные неподвижны и находятся при смерти, вы понятия не имеете, действительно ли их сознание угасло или нет. Проводя же экспериментальные исследования и стимулируя их к определенным действиям в ходе тестов, мы превращаем это поведение в прямое мерило сознания.
Однако в наших исследованиях поведение полностью. Так как же узнать, что внутри всё еще что-то теплится? Мы знаем это потому, что люди рассказывают о пережитом околосмертном опыте. Я сопоставила эти факты, и они указывают на то, что даже у пациентов в коме может происходить колоссальная активность мозга. В этот момент они переживают реальное ощущение всеобъемлющего покоя, чувство, что их душа покинула тело, или яркие картины воспоминаний о всей прожитой жизни. Этот субъективный опыт — по сути, самое главное для нас; это то, в чём заключается сама суть сознания. Если мы сможем объединить одно с другим и детально изучить как содержание, так и нейрональные корреляты сознания у умирающих пациентов, это внесет колоссальный вклад в понимание его механизмов. Мы, наконец, поймем, как именно оно рождается и какие отделы мозга играют в этом процессе ключевую роль.
— А можно ли использовать эти знания для разработки новых тестов по оценке уровня сознания (C-тестов)?
— Думаю, да. Например, наши исследования на животных и людях показали, что единственным устойчивым общим признаком является гамма-активация. Я могла бы изучить и другие организмы, помимо млекопитающих, чтобы проверить, наблюдается ли у остальных позвоночных похожая картина. Мы можем провести этих животных через процесс умирания и отслеживать активность их мозга или нервной системы, чтобы увидеть, есть ли у них схожий гомеостатический ответ. Если все они покажут гамма-активацию так же, как мы зафиксировали ее у крыс и людей, то, возможно, это универсальный признак как минимум скрытого сознания.
Считается, что сознание определяется способностью к обучению и памятью, — лежит ли гамма-активация в основе и этих конкретных коррелятов? Возможно, в предсмертных состояниях всплеск гамма-активности происходит потому, что уровень кислорода падает стремительно, и все процессы в мозге переходят в экстремально быстрый режим — ритмы мозга обязаны переключаться на высокочастотный гамма-диапазон. Но когда речь заходит об обучении и памяти, это не обязательно происходит именно так. Быть может, эти более медленные ритмы мозга тоже могут формировать сознание, — я не знаю наверняка. Возможно, следует более детально исследовать бодрствующих животных в движении. Это поможет понять, как сознание, обучение и память взаимодействуют на уровне частотных ритмов мозга.
Второй момент заключается в том, что анатомию человеческого мозга мы знаем очень хорошо, поэтому можем с точностью указать, какие именно зоны отвечают за речь, язык и восприятие звуков. И мы знаем, что у приматов структура и связи в мозге устроены очень похоже. Теперь мы можем провести точно такие же исследования на приматах — это позволит нам увидеть, как минимум, какие именно идентичные области мозга активируются у умирающих животных. Как только мы соберем достаточно данных пациентов-людей, мы сможем выйти на новый уровень доказательности. Для этого нужно будет исследовать приматов со схожей структурой мозга и проверить, активируются ли их нейросети аналогичным образом.
Используя эти модели животных, можно выстраивать и тестировать гипотезы. Например, мы сможем сказать: «Хорошо, возможно, определенный субрегион вносит вклад в реальное обучение и подлинные ощущения, если мы начнем модулировать серотониновую или дофаминовую системы, чтобы показать, как это меняет сознание». То есть, сейчас мы, действительно, начинаем докапываться до самой сути, до фундамента нейрональных коррелятов и механизмов сознания — по крайней мере, в умирающем мозге. И все же: хотя такие исследования возможны, мы, очевидно, никогда не сможем спросить обезьяну, о чем она думала на самом деле. Мы никогда не узнаем, испытывает ли она ощущение выхода из тела. Восприятие звуков еще можно как-то отследить, но расшифровать конкретное смысловое наполнение сложных зрительных образов без обратной связи от самого испытуемого невозможно.
— Многие критики утверждают, что исследования сознания остаются преимущественно теоретическими и сводятся к философским спорам, в то время как экспериментальной работы ведется слишком мало. Какие немедленные шаги необходимо предпринять научному сообществу, чтобы не дать этой области, раствориться, угаснуть? И существует ли, на ваш взгляд, реальный риск того, что исследования сознания просто потеряют свой импульс и сойдут на нет?
— На самом деле, я думаю, что «раствориться» или уйти в тень — это даже хорошо. Я с самого начала была убеждена, что сознание — точно такая же функция мозга, как и любая другая, и его можно изучать с помощью традиционных научных методов, как это делаю я в своей работе. Уже более десяти лет моя лаборатория проводит анализ ЭЭГ и ЭКГ с использованием вычислительных методов — возможно, с небольшим привлечением глубокого обучения ИИ — наряду с новыми изобретенными нами методами, такими как электрокардиоматрица.
Но в этом нет ничего сверхъестественного, необходимые технологии нам уже доступны. Как только все начнут проводить подобные исследования, мы узнаем гораздо больше о том, что представляет собой подлинное сознание как у животных, так и у людей. Это просто станет классическим научным направлением в рамках нейробиологии. Сейчас же сознание воспринимается как недосягаемая вершина нейробиологии, как некая невероятно возвышенная, абсолютная конечная цель науки о мозге. Думаю, отчасти причина в том, что эта тема прочно ассоциируется со связью с каким-то потусторонним миром. Особенно, если посмотреть на историю изучения околосмертного опыта: многие люди свято верят в существование души и видят в околосмертных переживаниях прямое тому доказательство. Но как только мы поймем, что все это вызвано активностью мозга, данный феномен сразу станет одним из множества обычных исследовательских проектов в области неврологии.
Эта область, наконец-то, спустится с алтаря и станет частью современных передовых исследований мозга.
— А что лично для вас значит возможность объяснить природу сознания?
— На самом деле, я была просто потрясена, когда осознала, до какой степени активируется мозг у умирающих животных и людей. При этом околосмертные переживания составляют лишь очень малую часть моих исследований, это всего лишь субъективный компонент того, через что проходит мозг в фазе умирания. На самом деле, на пороге смерти мозг делает гораздо больше: его главная задача, возможно, заключается в том, чтобы обеспечить выживание организма, а околосмертный опыт он «дает» вам как субъективное, внутреннее проявление воли к жизни.
Я пытаюсь найти ответ на фундаментальный вопрос: почему мозг вообще активируется в процессе умирания? И эта загадка гораздо шире, чем просто исследования сознания. Вот что по-настоящему меня интригует.
И, конечно, практический аспект: теперь мы знаем, что мозг играет критически важную роль в процессе умирания, однако медицинское сообщество в целом не уделяет внимания этому факту. Во время реанимации все усилия направлены исключительно на то, чтобы любой ценой запустить сердце пациента, и врачи понятия не имеют, что в этот момент происходит в его мозге. Когда говоришь им: «Мозг активирован», они отвечают: «Нам всё равно, нас интересует только сердце». По-моему, это абсурд. Мы просто обязаны знать, что делает мозг. Я убеждена, что как только мы это поймем, мы сможем разработать уникальные методы реанимации, которые будут использовать предсмертную активацию мозга и благодаря этому найдем новые способы спасать гораздо больше жизней.
— А в Китае условия для проведения таких исследований лучше?
— В Китае для этого есть колоссальные ресурсы и огромная научно-клиническая база. Из-за высочайшей плотности населения в местных медицинских центрах мы можем аккумулировать такие объемы данных, на сбор которых в США ушли бы десятилетия.
Затем, если бы моей целью было изучение исключительно сознания, я бы искала способы помочь семьям общаться со своими близкими, даже находящимися в коме. Мы могли бы преодолеть этот барьер с помощью интерфейса «мозг — компьютер», который позволит наладить связь и принесет колоссальную пользу медицине. Наше исследование 2023 года показывает, что некоторые пациенты могут воспринимать речь/звуки во время комы. Если это так, то можно было бы задавать находящимся в коме вопросы, требующие только ответов «да/нет», которые можно было бы фиксировать с помощью оборудования.
Во-первых, врачи смогут давать точный прогноз, выживет пациент или нет. Во-вторых, мы дадим родственникам возможность общаться со своими близкими через этот «скрытый язык машины». Это совершенно иное измерение медицинской помощи и ухода за больными.
В этом и заключаются потенциальные перспективы, и именно поэтому, на мой взгляд, в Китае люди всё больше и больше интересуются исследованиями сознания. Это ведь практически очевидно, не так ли? Несмотря на то, что каждый из нас рано или поздно столкнется со смертью, мы до сих пор так мало знаем о том, как именно умираем и почему активируется мозг. Выяснение причин, по которым мозг становится настолько гиперактивным, когда человеку остаются считанные секунды, должно быть естественным приоритетом практически для любого исследовательского института.
Беседовала Елена Кокурина
Читайте материалы нашего сайта во ВКонтакте, Одноклассниках, Яндекс-Дзен и каналах в Telegram и MAX
